Василий Сарычев: когда занялся прозой, пришлось убивать в себе журналиста. А драматургия — это в каком-то смысле убить прозаика

Известный автор «Прессбола» Василий Сарычев рассказал Виктору Казюлину, как попробовал себя в драматургии.

— Василий, помимо интереса к твоей разносторонней персоне, у нашего разговора есть и весомый инфоповод. Недавно ты стал победителем Международного драматургического конкурса «Действующие лица» — одного из значимых и престижных в театральной среде России. Делись впечатлением.

— Так получилось. Написал пьесу — у нас ее не замечали. Отправил на конкурс в Москву. Сказать, что рассчитывал на успех, не могу: материал-то брестский. Скорее хотел понять: совсем ли я бездарь, или дело в чем-то другом?.. Когда пьесу включили в лонг-лист, для самолюбия и этого было достаточно. Шорт-лист — уже «вау». А в итоге она собрала максимум возможных наград: лауреатство и две специальные премии.

— Почему пьеса, а не роман или масштабный очерк?

— Любой человек ищет, где еще может проявиться. В спортивной журналистике я себя реализовал, исчерпал — как хотите. Это как у спортсмена после завершения карьеры встает вопрос:  что дальше? Нужно искать новый смысл. Стремление к литературе во мне было всегда. Оно вылилось в книги — спортивную серию и историческую. Их можно было совмещать с журналистикой. Проза — нет, она требует полной отдачи. А драматургия вообще находилась где-то вне поля зрения моих интересов. В школе пьесы были самой скучной частью «руслита»: слева — кто говорит, справа — что говорит.

— И ты все-таки взялся за наиболее сложный литературный жанр…

— Ну да… на старости лет. В литературе я ноунейм и не мог знать, выстрелит ли вообще что-то. Поэтому параллельно писал повесть и пьесу — на одном материале. С пьесой было сложнее: пришлось поучиться, окончил курс по драматургии. И оказалось —  интересно держать в голове сценическое воплощение текста. В студенчестве исходил половину московских спектаклей — по дешевым билетам, на любительском уровне. Но современные театральные тенденции мне были незнакомы. С одной стороны, минус. С другой — плюс. Сила незнания: не подражаешь, а изобретаешь свое.

— Заспойлеришь сюжет?

— Больше двадцати лет я расспрашиваю брестских старожилов, собираю человеческие истории. Все — документально, живые свидетельства без шага влево или вправо. Когда систематизируешь этот массив, складывается уникальное повествование, написанное самими людьми. Девять томов уже изданы — и они востребованы. Но эти исповеди продолжают жить во мне, сплетаются в литературные сюжеты.

Пьеса называется «Иван и Ребекка». Брест, 1942 год, две недели до ликвидации гетто. Два местных парня — белорус и поляк — влюблены в шестнадцатилетнюю еврейскую девушку, заточенную в гетто. Город постепенно свыкся с ужасами оккупации — на веку брестчан это уже пятая власть. Евреям досталось больше всех: нечеловеческие условия, расстрелы, принудительный труд. Кто-то сочувствует, кто-то наживается. И вдруг — любовь. Парни хотят спасти Ребекку, но им мешают соперничество, ревность, разное понимание происходящего… А спустя годы они встретятся стариками. Если коротко — так.

— Что оказалось самым сложным?

— Я уже лет десять как отошел от журналистики, но навык во мне сидит — и портит литературу. В журналистике письмо назывное, в прозе — ассоциативное. Когда занялся прозой, пришлось убивать в себе журналиста. А драматургия — это в каком-то смысле убить прозаика: реплики должны быть точными, без мусора, ремарки — плотными и сухими. Так что самое сложное — убийство. Плюс язык. В пьесе намешаны русская, польская, немецкая речь, немного иврита. Это тоже вызов.

— Долго писал?

— Два года. Больше переписывал. Пять или шесть раз. Пьеса должна расти, — сказал Сарычев.

Полностью интервью читайте в свежем номере печатного «Прессбола». За ключевыми событиями белорусского и мирового спорта также удобно следить в telegram-канале pressball.by: фото и видео, главные новости в лаконичном формате и комьюнити единомышленников — в вашем смартфоне. Присоединяйтесь!