Это интервью идеально ложится в контекст 35-летия»Прессбола». Потому что, если составлять прессболовскую»All Stars» всех времен, Василий Сарычев будет фигурировать в этой команде одним из первых номеров и самых узнаваемых авторов. Его футбольные рецензии разбирались на цитаты читателями и коллегами. А смачная, уникальная стилистика и оригинальный юмор расширяли жанровые границы.

Это банальная присказка. А явь — Сарычеву в сегодняшней журналистике стало тесно. И скучно. А жить в родном Бресте, сочинять — нет. При этом на вопрос:»Вася, ты писатель?» — он решительно отвечает:»Да ну, пока нет. Я складыватель слов. А дальше посмотрим…» Так и хочется молвить по-детски: ну-ну…

— Василий, помимо интереса к твоей разносторонней персоне, у нашего разговора есть и весомый инфоповод. Недавно ты стал победителем Международного драматургического конкурса»Действующие лица» — одного из значимых и престижных в театральной среде России. Делись впечатлением.

— Так получилось. Написал пьесу — у нас ее не замечали. Отправил на конкурс в Москву. Сказать, что рассчитывал на успех, не могу: материал-то брестский. Скорее хотел понять: совсем ли я бездарь, или дело в чем-то другом?.. Когда пьесу включили в лонг-лист, для самолюбия и этого было достаточно. Шорт-лист — уже»вау». А в итоге она собрала максимум возможных наград: лауреатство и две специальные премии.

— Почему пьеса, а не роман или масштабный очерк?

— Любой человек ищет, где еще может проявиться. В спортивной журналистике я себя реализовал, исчерпал — как хотите. Это как у спортсмена после завершения карьеры встает вопрос:  что дальше? Нужно искать новый смысл. Стремление к литературе во мне было всегда. Оно вылилось в книги — спортивную серию и историческую. Их можно было совмещать с журналистикой. Проза — нет, она требует полной отдачи. А драматургия вообще находилась где-то вне поля зрения моих интересов. В школе пьесы были самой скучной частью»руслита»: слева — кто говорит, справа — что говорит.

— И ты все-таки взялся за наиболее сложный литературный жанр…

— Ну да… на старости лет. В литературе я ноунейм и не мог знать, выстрелит ли вообще что-то. Поэтому параллельно писал повесть и пьесу — на одном материале. С пьесой было сложнее: пришлось поучиться, окончил курс по драматургии. И оказалось —  интересно держать в голове сценическое воплощение текста. В студенчестве исходил половину московских спектаклей — по дешевым билетам, на любительском уровне. Но современные театральные тенденции мне были незнакомы. С одной стороны, минус. С другой — плюс. Сила незнания: не подражаешь, а изобретаешь свое.

— Заспойлеришь сюжет?

— Больше двадцати лет я расспрашиваю брестских старожилов, собираю человеческие истории. Все — документально, живые свидетельства без шага влево или вправо. Когда систематизируешь этот массив, складывается уникальное повествование, написанное самими людьми. Девять томов уже изданы — и они востребованы. Но эти исповеди продолжают жить во мне, сплетаются в литературные сюжеты.

Пьеса называется «Иван и Ребекка». Брест, 1942 год, две недели до ликвидации гетто. Два местных парня — белорус и поляк — влюблены в шестнадцатилетнюю еврейскую девушку, заточенную в гетто. Город постепенно свыкся с ужасами оккупации — на веку брестчан это уже пятая власть. Евреям досталось больше всех: нечеловеческие условия, расстрелы, принудительный труд. Кто-то сочувствует, кто-то наживается. И вдруг — любовь. Парни хотят спасти Ребекку, но им мешают соперничество, ревность, разное понимание происходящего… А спустя годы они встретятся стариками. Если коротко — так.

— Что оказалось самым сложным?

— Я уже лет десять как отошел от журналистики, но навык во мне сидит — и портит литературу. В журналистике письмо назывное, в прозе — ассоциативное. Когда занялся прозой, пришлось убивать в себе журналиста. А драматургия — это в каком-то смысле убить прозаика: реплики должны быть точными, без мусора, ремарки — плотными и сухими. Так что самое сложное — убийство. Плюс язык. В пьесе намешаны русская, польская, немецкая речь, немного иврита. Это тоже вызов.

— Долго писал?

— Два года. Больше переписывал. Пять или шесть раз. Пьеса должна расти.

— Обалдеть. Два года…

— Есть спринтеры, есть стайеры. Литература — долгострой. Кстати, мне здорово помогал кот Вовка. Когда созреешь на что-то длинное — обязательно заводи кота.

— Пьеса — историческая драма. А спорт?

— Только что закончил другую.

— Ты ассоциируешься у меня с прыгунами-шестовиками: Бубкой, Исинбаевой, Дюплантисом. В смысле постоянного поднимания планки, голода к новым высотам. Чего еще ждать — стихов, поэм, блокбастеров?

— Поэтом надо родиться. Сценарии… Говорили, что моя проза «киношная» — по сюжетности, смене кадра. Кино я не исключаю. Но после книги и спектакля. В кино ты продаешь текст — и дальше он уже не твой. В театре больше вариативности: не получилось в одном месте — может получиться в другом. Мне ближе проза. Это конечный продукт без посредников: люди читают то, что ты написал. Хотя каждый все равно сочиняет свою картинку.

— Фраза «каждый журналист мечтает написать роман» — твоя формула прихода в литературу?

— Не совсем. По первому диплому я технарь — в моей юности техническое образование котировалось выше гуманитарного. Но писал с детства — и это догнало. Потом был журфак, последние годы — литературные курсы. О потерянном времени не жалею — у каждого свой путь.

— Золотая медаль журфака МГУ — круто. Почему Москва?

— Конец 1980-х, еще Советский Союз. Все лучшее концентрировалось в Москве. Меня тянуло за атмосферой. Поступал почти через десять лет после школы. Формально не должны были допустить — всплыла инструкция, согласно которой на заочку можно поступать только в вуз в регионе проживания. В последний момент удалось прорваться в министерство и получить подпись замминистра буквально за часы до закрытия приемной комиссии. Потом — меньше двух суток на повтор всей школьной программы, особенно литературы. Но это был невероятный кайф: в двадцать пять лет читаешь уже другими глазами.

— Москва на стыке 80-х и начала 90-х — какой ты ее воспринял?

— Я увидел две Москвы. В 1988-м — теплый, открытый, веселый город, митинги на каждом углу. Мне повезло попасть в журналистику именно тогда — во время незашитых ртов и развязанных рук. В другое время мою ироничную натуру просто бы обломали. Начало 90-х — уже другой город: контрастный, нервный. Помню теннисный «Кубок Кремля» в спорткомплексе «Олимпийский»: блеск внутри и угрюмый антураж снаружи — контраст шокировал. Выходишь из богатой сказки на улицу — небритые лица, потухшие взгляды, желтые пятна на снегу…

— Поступление в аспирантуру подразумевает путь в науку, преподавательскую деятельность. Ты решил иначе?

— Сдал кандидатский минимум — и на этом все. Быть корреспондентом оказалось куда интереснее, чем членом-корреспондентом.

— И ты вернулся в Брест…

— Я из него и не уезжал. Не знал, хочу ли жить и работать в Москве: журналистика, в какую пришел в начале перестройки, в девяностые кардинально изменилась. Жесткие задания, заказуха, СМИ отражали интересы хозяев. Играть свою игру стало невозможно.

— Спортивная журналистика — островок?

— В каком-то смысле да. Я любил спорт — в детстве им бредил. Болельщицкий багаж, нерастраченная любовь. В книге «Миг — и судьба» написал: «Тот мальчишка живет во мне, и не берусь судить, я написал эту книгу или он».

— Ты и в журналистику пришел через спорт?

— Еще в пятом классе описывал матчи в личных тетрадках. Такая саможурналистика. Один из первых текстов «на публику» — о спекуляции билетами на матч Кубка европейских чемпионов 1983 года с «Грассхоппером». Отнес в корпункт «Советского спорта». Попал к Александру Борисевичу — будущему основателю «Прессбола». Ему понравилось. Этого одобрения мне тогда хватило.

— В «Прессбол» он тебя позвал?

— Спустя восемь лет. Предложили писать в своем стиле — где главное не голы и секунды.

— Стиль Сарычева — это естество или понты?

— Честно? Любой журналист немного выпендрежник. Ищешь свою интонацию. В девяностые, когда после чемпионатов СССР мы вдруг оказались в реалиях Старых Дорог и Речицы, писать серьезно было невозможно. Приходилось иронизировать.

Ты же помнишь чемпионат Союза? Мощный турнир. При всех издержках один из самых самобытных в Европе. С уникальными футбольными школами. Помимо России — Украина, Грузия, Армения, Азербайджан, Литва, Беларусь… У многих команд — свой игровой стиль. Еврокубки, где невыход в четвертьфинал для советских клубов — провал.

— Реплика по ходу. Будучи дембелем-1999, отдавши штабистам немерено пачек «Астры- люкс» за газетные номера «Прессбола», не забуду фразу комбата: «Прессбол» пишет про чемпионат Беларуси так, как будто это чемпионат мира…»

— Делать конфетку из ничего — одна из сторон профессии. Был период, когда наша спортивная журналистика была сильнее, чем футбол, который она освещала. Футбол от этого выигрывал.

—»Закопать» игрока, команду, если они, в твоем журналистском понимании, плохи — это допустимо?

— Есть границы. И есть субъективность. Наверное, иногда перебарщивал с сарказмом. Но если есть повод для восторга — будут восторги. Нет — будет стеб. Не унылая констатация, а чтобы читатель и улыбнулся.

Футболист — публичная профессия, со всеми вытекающими. Журналист — тоже. А еще есть психология возраста. Одно дело, когда на поле кумиры, на которых ты смотришь снизу вверх, и другое — когда ровесники. А третье — когда играет молодежь, по возрасту твои дети. Степень иронии, манера, оттенки, естественно, меняются.

— Бестселлер «Миг — и судьба» как появился?

— Хотелось сделать что-то большее, чем просто веселые репортажи о матчах брестского «Динамо». Возникла идея: запечатленный кадр — и судьба человека спорта. Пришел к главреду «Прессбола» Володе Бережкову, он поддержал. Начали с двух заготовок, посмотрели реакцию — покатило.

— Еще бы! Самый «проходной» номер «Прессбола», тонкий четверговый, в который пошел «Миг», почти уровнялся в популярности с рейтинговыми вторником и пятницей…

— С детства помню: любую советскую газету начинали читать с последней страницы. Туда и попросился. Я и в «Вечернем Бресте» под исторический проект тоже «забил» последнюю полосу…»Миг» потом признали лучшим журналистским проектом. На той церемонии — на манер «Оскара» для спортсменов — за нашим журналистским столиком Николай Петропавловский вдруг сказал: «Мы все пишем, как журналисты, а Вася Сарычев — как писатель». Тогда это вогнало в краску. И только через годы допетрил суть. Меня всегда угнетало, что газета живет один день. Можно выдать офигенный материал, все читают, а завтра — забыли. Сколько ты вложил души, жизни — все прахом. И я подсознательно ориентировался на неоднодневный текст.

— Знаю людей, которые собирали выпуски «Миг — и судьба» и делали подшивку.

— Мне тоже встречались. Это дорогого стоит. Так было и с проектом о Бресте. «В поисках утраченного времени» я также публиковал в газете раз в неделю — как и «Миг». Это дисциплинировало и задавало ритм. Когда оба проекта вышли книгами, люди мне показывали «скрепыши» газетных вырезок, которые не собирались выбрасывать.

— Вернемся к спорту. Судя по будущим медалям и красным дипломам, в детстве ты был еще тот «ботан»…

— Да нет вроде. Заядлый болельщик, дворовый спортсмен. Состоял в самом честном спорте — трибунном. Футбол был моей жизнью.

— Помимо родимого брестского «Динамо» — за какой-нибудь клуб «притапливал»?

— Подростком — за киевское «Динамо». Откуда эта симпатия — не знаю. По ощущениям, она возникла еще до того, как киевляне сенсационно обыграли «Баварию». Может, какое-то детское наложение. Или стилистическое: о киевлянах «вкусно» писали «Советский спорт» и «Футбол-Хоккей». И матчи по телевизору. Рудаков, Мунтян, Веремеев, Онищенко, Блохин… Ну и динамовский бренд тогда значил.

— А «Динамо» минское? Для небольшой, но гордой республики это было спортивное все…

— Тогда писали — флагман. Болеть взахлеб за него начал, наверное, в 1978-м, когда минское «Динамо» после Бреста принял Эдуард Малофеев. С ним перешли Мельников, Гоцманов, Сокол — молодежь впечатляла. Жалко, что не заиграл кумир брестских болельщиков Николай Сытик. Конечно, выход в 1979-м в высшую лигу чемпионата СССР, золото 1982-го — это памятно. А кто в Беларуси тогда не болел за минское «Динамо»!

— Жив ли в тебе болельщик сегодня?

— Когда смотришь на процесс изнутри, волшебство исчезает. Взять брестское «Динамо» — столько лет перед глазами. Не могу сказать, что команда для меня всегда была одинаково интересна. Бывали вспышки. Последняя — пожалуй, «Динамо» времен Александра Зайцева, причем не только в чемпионский год, а раньше, когда его тренировал Владимир Журавель. Хотя поначалу, когда неудавшийся в Бобруйске проект вдруг перекинули в Брест, — было внутреннее отторжение. А потом увидел, как тонко все работает. Футбол стал частью жизни города. Было столько изюминок перед матчами, превращавших поход на футбол в праздник. Свой гимн, волынка, мисс Беларуси в качестве пресс-секретаря, живая музыка, уйма активностей для детей и взрослых. А приезд Марадоны! Было ощущение нереальности.

— Сегодняшний спорт вообще и белорусский в частности — насколько он тебе интересен?

— Давай, наверное, следующий вопрос.

— Каково твое отношение к уровню национального первенства и чемпионству «МЛ Витебск»?

— Я не сильно в теме, но есть факт: «МЛ Витебск» выиграл титул — вроде без подводных камней, судейской помощи. Как сложится дальше — покажет время. Хорошо, что клуб частный: всегда был против того, чтобы все клевали из одного кармана.

—»Неман» витеблян только что «сделал» в Суперкубке…

— Это в плюс: должна быть интрига. Я смотрел матч по телетрансляции, и во время награждения неприятно царапнуло. В награждении принимал участие Анатолий Байдачный — легендарный форвард, в девятнадцать лет играл за сборную СССР в финале взрослого чемпионата Европы, — а молодой парень взял медаль и пошел, безразлично скользнув по нему взглядом. Не знает! Для него это какой-то седой дед. Как же так?! «Миг — и судьба» должен быть в каждой команде. Пусть бы читали в автобусе истории про таких же, как сами, парней, только великих и из другого времени. К слову, предлагал брестскому «Динамо» воссоздать историю команды в стиле «Мига» — футбольных легенд 60-х, 70-х, 80-х. То, что уходит, но еще можно поймать, сохранить. Ноль интереса! Такое, наверное, время.

— Твое мнение относительно назначения Виктора Гончаренко на пост рулевого сборной Беларуси?

— Давно напрашивалось. Редкий случай, когда назначение ни у кого не вызвало отторжения. Но тренерская доля незавидная: все ждут чуда, а чудеса редки.

Мы «трещим» еще час под невыключенный диктофон. Уже больше за жизнь. В силу профессии понимая, что, как окажется, самое важное так и останется «на цифре». Как рассказ о тысячах непридуманных судеб. О жизнях брестчан в дробильне пятикратно сменявших друг друга разномастных властей. О двадцати пяти годах работы Сарычева над потрясающим в своей достоверности циклом «В поисках утраченного времени». О «Прессболе» и не отпускающем все же спорте.

Потом Вася воткнет в уши наушники с каким-то любимым музлом, возьмет лыжи — и рванет вдоль гребного брестского канала. Добивать в голове новую пьесу, которая «поверь, в разы будет круче первой».

Прости, Вася, за спойлер. Это будет пьеса про футбол.

Виктор КАЗЮЛИН