Во времена независимости белорусские спортсмены завоевали на летних Олимпийских играх четырнадцать золотых медалей. И каждая такая победа — это отдельная яркая страница в истории национального спорта. Однако, на наш субъективный взгляд, одна из них изначально выделялась уникальностью и продолжает оставаться таковой. Речь об олимпийской виктории, которую в 2004 году на Играх в Афинах одержала Юлия Нестеренко, пробежав 100 метров за 10,93 секунды. С тех пор на пяти главных стартах четырехлетия никто из представительниц европейского континента не только не поднимался на верхнюю ступень пьедестала, но и вовсе не оказывался в призовой тройке в самой престижной легкоатлетической олимпийской дисциплине.

Игры в Греции стали для Нестеренко переломными не только в ее спортивной карьере. Со временем они коренным образом изменили внутренний мир и восприятие жизни спортсменки. Триумф не прошел бесследно. Слишком много эмоций отняли медные трубы. Юлия не раз пыталась вернуться на тот уровень, который принес ей славу. Однако судьбе было угодно, чтобы Белая Молния, как ее прозвали греки, сверкнула лишь раз. Но той вспышки, которая случилась 21 августа 2004 года, оказалось достаточно, чтобы белорусская бегунья навсегда вошла в историю мирового спорта, а на родине стала символом того, что даже самые фантастические мечты могут воплотиться в жизнь.

Мы встретились во второй день нового года. Беседовали долго и о разном. Юлия вспоминала, как завоевала медаль, какую миссию выполняла долгие годы и как в итоге перестроила свою жизнь, которая сейчас у коренной брестчанки расцветает новыми красками, но уже в Минске.

— Юлия, что стало причиной вашего переезда в столицу из родного Бреста?

— Я брестчанка, свой город очень люблю и всегда буду любить. Он для меня родной и лучший. У нас говорят: «Лучше Бреста нету места». Но так получилось, что моя личная жизнь коренным образом изменилась. Я развелась и решила: если менять, то менять все кардинально. Чтобы не было возможности возвращаться в прошлое, как это порой случается, когда люди расстаются.

— Чем занимаетесь сейчас, насколько вы публичный человек? Какое место в жизни занимает спорт?

— Продолжаю служить в органах пограничной службы, где я заместитель начальника спортивной команды. В мои обязанности входит идеологическая и организационная работа со спортсменами- военнослужащими. Но основная деятельность сопряжена с социально-благотворительными мероприятиями и спортивными проектами, в которых принимаю участие. В основном они связаны со спортом и детьми. Словом, я публичный человек. И, как после Олимпиады, продолжаю общаться с людьми.

— Насколько олимпийская медаль изменила вашу жизнь?

— Если коротко — она разделила ее на до и после. Награда просто перевернула мою жизнь.

— Вы мечтали об олимпийской победе?

— Честно, нет. Она всегда представлялась мне чем-то нереальным. Однако именно в олимпийский год поняла, что нахожусь в хорошей форме. На тренировках видела свои быстрые секунды, которые давали основания побороться за высокие места. Ближе к Играм я просто просила бога помочь мне пройти этот путь до конца. Но о медали все равно не думала.

Непосредственно перед финальным забегом единственный в жизни раз на стадионе, на соревнованиях полностью отдалась всевышнему. Искренне, по-настоящему, по-детски. Не было никакого прошения. Перекрестилась и от всего сердца сказала: «Боженька, пускай все будет так, как ты захочешь». Я просто все вручила в руки бога.

Я сказала, что не мечталось… Но ведь у каждого спортсмена есть цель. Ведь для чего-то же ты трудишься. И все равно медаль до последнего казалась нереальной.

— Когда вы начали усиленно готовиться к Играм?

— Как и все спортсмены, работала на протяжении олимпийского цикла. А основная подготовка началась за год до Афин. Тогда мы кардинально изменили методику занятий. Мой тренер Виктор Григорьевич Ярошевич защитил кандидатскую диссертацию, в которой обосновал важность бега по воде, песку, с утяжелением. Сначала подобную работу мы выполняли только в подготовительный период, когда закладывалась база.

Однако осенью 2003 года я поняла, что тело начало откликаться на такие тренировки. Почувствовала, как по-другому происходит движение, как поднимается мое бедро, как отталкивается стопа. То есть я видела эффект. И попросила тренера продолжить работу в таком же ключе. К зимнему чемпионату мира выполняла ее одна. В результате завоевала бронзу. Потом подключилась вся группа — варьировали веса, скорость, количество повторений. И так я бегала с санками, волокушей.

— Не было риска перегрузиться?

— У меня в команде появились массажист и доктор Аркадий Павлович Кириллов. Каждые выходные я сдавала кровь, чтобы видеть, в каком состоянии пребываю. От полученных данных отталкивались и работали дальше. Конечно, у тренера был план, но, исходя из моего состояния, нагрузку мы варьировали. Кроме того, в 2003 году мне выделили комнату в общежитии, я окончила университет. Поэтому меня ничего не обременяло и не отвлекало от полноценной подготовки.

— Приходилось чем-то жертвовать в тот период?

— Весь мой день был подчинен спорту, стометровой дистанции. В ней был весь смысл. Но ведь тренировки — лишь пятьдесят процентов успеха. А еще пятьдесят — это режим дня, режим питания, восстановительные мероприятия. В тот год я не совершала никаких лишних телодвижений, где могла бы расходовать энергию.

— Дни без спорта были?

— Конечно. Рыбалка, времяпрепровождение на природе.

— Кто самые важные люди, которые окружали вас?

— Тренеры Сергей Владимирович Саляманович, Владимир Никифорович Зинченко, Виктор Григорьевич Ярошевич, Борис Николаевич Хаткевич и Виктория Семеновна Божедарова. Все они внесли свой вклад на моем олимпийском пути.

— С приближением Олимпиады груз ответственности ощущали?

— Повезло, что на дистанции 100 метров от меня никто ничего не ждал. Вот только после первого забега, в котором я показала время 10,94, получила от руководства нагоняй. Мол, зачем так быстро? Видимо, опасались, что еще на предварительном этапе выложилась по максимуму. Но я была в очень хорошей форме. Я кайфовала и практически не прикладывала усилий.

— То есть цели быть первой в четвертьфинале и полуфинале у вас не было?

— Нет, оно само так складывалось. Вот только в полуфинале случилась одна заминочка — на старте я споткнулась, чуть не упала и едва выровняла тело. От эффекта неожиданности произошел прилив крови в мозг. Ощущения так себе. И мне в таком состоянии нужно было бежать на максимуме. Финишировав, остановилась и почувствовала, что кружится голова. Только и подумала: слава богу, что добежала, не упала.

— Получается, что все могло для вас закончиться в полуфинале?

— Да. Я могла упасть, но сильные ноги вытянули. Ко мне подходили, поздравляли. А я стояла и думала: блин, у меня же через два часа финал. И ощущения неприятные. В общем, только этот эпизод смазал общую картину.

— О чем обычно думали во время забегов? Отличался ли в плане мыслей решающий?

— На стометровке мысли появляются только на старте и финише. Остальное время ты просто работаешь. Так же было и в финале. Но поскольку это был уже четвертый забег, физически и психоэмоционально я была опустошена. У меня не получился хороший взрывной старт — на него уже не было сил. Помню свою мысль: «Проиграла старт…» Потом работала. А на финише, когда накатывала на линию, была уверенность: «Я первая». Мне ее как будто вложили в голову сверху. Мне не нужно было смотреть по сторонам на соперниц. Я пересекала линию с улыбкой, внутренне зная, что победила.

— Неужели даже не видели, как обгоняете конкуренток?

— Понимаете, именно в том забеге я действовала интуитивно. Тогда не было психологов, с нами никто в этом плане не работал. Я сама смогла погрузиться внутрь себя, чтобы адреналин и энергия заранее не сгорали.

За полтора часа до старта мы с соперницами оказались в замкнутом пространстве. Три-четыре акустические кабины, где восемь спортсменок — и больше никого. Там была чистая психология. Ты готовишься как можешь. А рядом предельно заряженные соперницы. Как таковой агрессии будто бы и нет, но ты ее ощущаешь. Я старалась ни на кого не смотреть. Глаза прятала, опускала в пол. Успокаивала себя через молитву, через образы близких людей. Знала, что сейчас в Бресте, во всей Беларуси за меня болеют, молятся. Вспоминала лица родных людей и от этого расслаблялась, успокаивалась, улыбалась.

Лишний раз внутренне не напрягалась, а значит, не тратила энергию. Я была в таком ровном, тихом, спокойном состоянии. Настолько погрузилась в себя, что когда вышла на арену, единственный раз в жизни как будто не видела атмосферы. Потому что на меня всегда оказывали влияние большой стадион, много людей, сумасшедшая энергетика. Все это обычно придавливало. Но тогда подобного вообще не чувствовала. Даже не помнила, кто стоял слева и справа от меня.

— Как вели себя соперницы перед забегом?

— Уверенно и агрессивно. Американка Лорин Уильямс держалась высокомерно. Видно было, что пришла только за золотой медалью. И после финиша она выглядела настолько растерянной… Не ожидала, что останется с серебром.

— На Олимпиаде вы выступали под номером 1187, финал бежали по шестой дорожке. Во время карьеры придавали значение цифрам на номере, на какой дорожке выступаете?

— На крупных официальных стартах номер выдается. Когда же на других соревнованиях было право выбора, бегала только под номером три. А вот относительно дорожки особых предпочтений не было. Единственное, не любила бегать по крайним. На первой может быть бордюр, да и борьбу плохо ощущаешь.

— От кого получили первые поздравления?

— Сейчас уже и не вспомню. Думаю, от доктора нашей команды Вадима Александровича. Вскоре после забега была небольшая пресс-конференция, а затем процедура допинг-контроля. Поэтому первым, с кем увиделась, был как раз доктор. Спустя несколько часов смогла встретиться с тренером, а потом поехала в Олимпийскую деревню. Стояла глубокая ночь, но меня, конечно, ждали. Была радость, были слезы. Но самое главное и дорогое, что меня дождалась подруга Светлана Усович. А ведь ей назавтра нужно было бежать 400 метров, а значит, требовалось отдыхать и готовиться к старту. Помню, Света произнесла: «Юля, ты все сделала, белорусской команде можно ехать домой». Это действительно очень ценно, когда человек, настолько потрясенный моим золотом, мог пожертвовать своими драгоценными силами перед выступлением, чтобы разделить со мной радость.

Будучи на допинг-контроле, постоянно связывалась с мужем. Не помню, кому тогда было дешевле звонить. «Дима, ты веришь?» — «Нет». — «И я не верю». Потом уже он набирал: «Юля, ко мне гости пришли». Отвечала: «Дима, угощай всех, не жалей денег. Празднуйте, веселитесь». Тогда много людей сбежались в общежитие.

— После возвращения были встречи, подарки…

— Так случилось, что после Афин я попала в больницу. А в Бресте как раз открывали гребной канал с участием Александра Лукашенко. Я была приглашена, но по состоянию здоровья прибыть не могла. И президент сам навестил меня. Вручил самый большой в моей жизни букет роз и украшение с бриллиантами. И подарок от государства — квартиру, которая тогда для меня была очень важна. Плюс полагавшиеся шестьдесят тысяч долларов — вознаграждение за олимпийское золото.

А сколько писем и открыток прилетело в Афины со всей Беларуси! Я их все привезла. До сих пор бережно храню письмо от одной девочки — очень искреннее. Обычный листок с написанными от руки детскими мыслями, чувствами, впечатлениями, благодарностью, описанием, какой она меня видит. А вместе с ним была мягкая игрушка — котенок. Ее я тоже сохранила, потому что он дорог моему сердцу.

— После Олимпиады вокруг вас было много людей, которые хотели поздравить, пригласить на мероприятия?

— Да, очень и очень много. Но со временем остались единицы — те, кто был рядом еще до Игр. И это, считаю, нормально. Мне кажется, подобное проживает каждый мало-мальски публичный человек. Так устроена жизнь, устроены люди. Это не хорошо и не плохо. Подобное в некоторой степени открывает глаза на многое. И такой период нужно прожить, прочувствовать. И я его прожила.

— Как быстро поняли, что повышенное внимание вам чуждо?

— Почувствовала это еще в аэропорту при первой торжественной встрече. Скажу больше: после победы на записи можно увидеть реакцию моего организма — я прикрыла лицо руками. То есть изнутри сразу поступил импульс закрыться. Все произошло непроизвольно. Внимание — это то, чего я хотела меньше всего. Это то, в чем мне с моим внутренним устройством находиться непросто. То, чего я всю жизнь старалась избегать. Слава, люди, внимание — вот мои медные трубы.

— И вы не выдержали всего этого…

— Я проживала, как могла. Всегда старалась быть такой, какая есть. Понимала, что многого избегала. И в каком-то периоде вообще закрылась. Осталась один на один с собой. Это была потребность моей души…

— Завидуете спортсменам, которым нравится повышенное внимание?

— Нет. Последние лет семь-восемь работаю над собой. Поэтому вижу свои комплексы, страхи. Я их «вынимала», «рассматривала». Освобождалась от них. Сейчас максимально открыта, но все равно у меня нет потребности во внимании. Мне оно не нужно. Есть — хорошо, нет — тоже хорошо. Однако если раньше я от всего этого пряталась, то сейчас не закрываюсь. Хотя и не стремлюсь быть в центре событий.

— В мире спорта у вас много друзей?

— Другом могу назвать только Светлану Усович. Несмотря на то что сейчас мы реже видимся, меньше общаемся, она для меня друг. Очень многое с ней прожили именно в спорте, начиная с училища олимпийского резерва, где мы тренировались у Божедаровой. И потом близко общалась именно со Светой.

— На следующей Олимпиаде в Пекине вы не вышли в финал. Это стало трагедией?

— Конечно, после Афин планка была поднята очень высоко. И мне, и всем хотелось показать похожий результат. Когда есть олимпийская медаль, ты уже знаешь, что такое возможно. И хочешь такую же. Но ее не случилось. Я реально смотрела на вещи, знала, что со мной происходило. В принципе всегда адекватно принимала победы и поражения. Да, было болезненно. Да, переживала. Но трагедии точно не было, как и катастрофы.

— Согласны, что спортсмену без ярко выраженного эго трудно добиться выдающихся результатов?

— Не только чтобы стать чемпионом или чего-то достичь в жизни, нужно эго. Оно необходимо в принципе. Чтобы игра под названием жизнь состоялась, необходимы наше тело и эго. И так как последние годы я работала над своим внутренним состоянием, в какой-то момент обнаружила свою истинную природу, суть. Узнала, что эго — это ум, это не есть ты. Эго думает, будто само достигает чего-то. Но оно присваивает себе все происходящее. Победа и слава — это эго. Неудачи и никчемность — тоже оно. Эго берет и хорошее, и плохое. Такая природа нашего ума — оно же эго. Раньше ум был для меня словно хозяин. Сейчас же он — инструмент для проживания тела. То есть ум не должен верховодить. Я смогла увидеть, как это происходит, потому что разбирала ум много лет, изучала его механизмы.

— Не посещала мысль, что вам суждено было стать символом эпохи, символом суверенного спорта благодаря только одной медали?

— Такое ощущение есть. Мы говорили, что жизнь проживает эго. И я должна была прожить эту медаль и все, что с ней связано. А потом идти дальше.

— Для внутренней реализации себя как спортсмена этой награды оказалось достаточно?

— Да. Мое эго удовлетворилось. Ведь оно хочет чего-то добиться, когда приходит в жизнь, в эту игру. И когда наиграется, тогда и начинается настоящая жизнь. А эго должно уйти. Но, чтобы сделать это, оно должно состояться. Я состоялась через спорт, через цель, которую когда-то поставила, через детскую мечту. Помню, смотрела по телевизору Олимпийские игры и хотела узнать, что чувствует спортсмен на пьедестале. Мне хотелось пережить эти ощущения, понять, как это круто быть победителем.

— А если бы у вас не получилось завоевать золото, а была бы любая другая олимпийская медаль и россыпь наград с различных соревнований?

— Не знаю, что было бы. Я такое не проживала. Могу только говорить о том, через что прошла.

— Некоторые ваши коллеги-спортсмены выбрали путь общественных деятелей, общественно-политическую карьеру. У вас подобные мысли возникали?

— Вся моя жизнь после Олимпиады и есть общественная деятельность. Но без самого деятеля. Я ничего не совершаю специального, особенного, дополнительного. Просто живу своей жизнью. Ко мне обращаются, звонят, пишут, приглашают на встречи, проекты. Всегда откликаюсь, с удовольствием общаюсь, делюсь знаниями, опытом. Просто я очень люблю людей. Особенно детей и мероприятия с их участием. В моей жизни их очень много. Не знаю, сколько детей в Беларуси я обняла. Тысячи! И в такие дни по-настоящему счастлива. Все это происходит само собой — общественная деятельность без деятеля.

Мне очень легко с детьми. Они, можно сказать, как раз без этого самого эго. Если кого-то из них судьба, жизнь немного покалечили, травмировали, мне хочется их обнять, вдохновить. Кто-то им крылышки подрезает, а мне, наоборот, хочется их расправить, чтобы они, дерзкие и смелые, не боялись верить в мечту, в себя, не опускали руки, не сдавались. Не обязательно быть на трибуне, чтобы любить, делиться, помогать. Все это можно делать спокойно.

— Продолжительный отрезок вы посвятили работе с юными футболистами. Для чего вам это было нужно?

— Интересно получилось, почему и как я оказалась в структуре брестского «Динамо». Из клуба обратились за помощью. В 2017-м я оставила спорт, и у меня как раз не было любимого дела, в которое вкладывала бы душу, горела бы им. Конечно, мне этого не хватало. Тренером становиться не хотела, потому что не видела себя в этой роли. Тогда я была религиозным человеком, посещала церковь. И однажды искренне, от всего сердца обратилась к богу и попросила помощи: «Направь меня туда, где я могу быть полезной, где получала бы удовольствие». И буквально через день-два мне позвонили из «Динамо», пригласили в академию, в которой занимались ребята разного возраста — от самых маленьких до шестнадцатилеток. Вначале отказалась. Но меня попросили не спешить с ответом. В спокойной домашней обстановке сказала себе: «Юля, ты ведь только что просила, чтобы тебя направили. Вот же позвонили и попросили о помощи».

И я согласилась сначала прийти и посмотреть. А когда увидела юных футболистов, сразу сказала: «Остаюсь, здесь работы непочатый край».

Я получала удовольствие. Мне было интересно аккуратно внедрять легкую атлетику в футбол, при этом ничего не ломая и не вредя. Предстояло научить ребят технически правильно и быстро бегать. Но когда дело коснулось постановки техники, обнаружила, что нужны также гибкость, координация, сила. Поэтому наши тренировки заключались не только в постановке техники бега, но и в разносторонней общефизической подготовке.

Кстати, в 2018 году «Динамо» взяло меня с собой в Афины на еврокубковый матч в качестве талисмана, вдохновителя. Тогда брестчане прошли дальше (в двух матчах были сильнее «Атромитоса» (4:3, 1:1). — «ПБ».). Я погуляла по улочкам, посидела в кафе, поднялась на Акрополь. Вообще Греция для меня — счастливая страна. Здесь я всегда побеждала на соревнованиях.

— Может, сейчас было бы интересно поделиться знаниями и навыками в других видах спорта?

— Футбольный опыт получился классным. Передача знаний, общение с детьми, тренерская деятельность — я открыла себя в новом качестве. Радовалась, когда видела, что у футболистов многое получается. Но этот этап я прожила. Сейчас работа только с физическим телом мне неинтересна, потому что, как уже говорила, долго занималась своей внутренней составляющей, психодуховными возможностями. Это глубже, чем психология. И вот это направление мне было бы интересно.

Человек может гораздо больше через сознание. Знания, которые у меня есть, — живые, настоящие. Они не прочитаны, не позаимствованы, а пропущены через себя. Я проживала потрясения, переживания через сознание и тело. Поэтому сейчас, когда общаюсь с молодежью, подбираю такие слова, чтобы не только показать нужные физические упражнения, а привить правильное восприятие, мышление, подход к жизни, спорту, к самому себе.

— После Олимпиады в Афинах прошло более двадцати лет. На какие отрезки вы разделили бы этот период?

— Их три. Первый — служение людям и богу. Проекты, поездки, мастер-классы, диалоги — я без конца куда-то ездила, практически каждый выходной. А так как была религиозным человеком, то посещала все праздничные, вечерние и выходные службы, соблюдала посты, читала молитвы. И все это делала с полной самоотдачей. Практически никогда не говорила «нет», и в какой-то момент мои батарейки сели, силы закончились.

— И сколько времени длился этот период?

— Долго. С 2004 по 2018 год. В 2018-2019-м случился очень глубокий внутренний кризис. Я развернулась внутрь себя, исчезла со всех радаров, не отвечала на звонки, ничего не посещала, никуда не выходила, ни с кем не встречалась. Даже с членами своей семьи. Попросила у них понимания, сказав: «Я вас люблю, но мне надо уединиться». Я начала жить отдельно. Тот отрезок назову периодом уединения, внутренней работы.

— Его можно сравнить с отшельничеством?

— Да, это было чистое отшельничество. Мой мир был разрушен, все опоры рухнули, как и мои мысли и представления о мире. Нужно было выстраивать другой мир. И я начала его выстраивать внутри себя. Иногда оставалась в городе, иногда уезжала в деревню. Но почти ни с кем не встречалась. Просто жила обычной деревенской жизнью. В то время только несколько раз в неделю ходила к детям на занятия в академию.

А потом стали происходить глубинное осознание, духовные переживания, внутренние изменения. Я начала трансформироваться, вокруг меня все стало другим, изменилось мое отношение к происходящему. Так наступил третий этап — возвращение в мир, только уже с иными сознанием, восприятием, отношением, совсем другой энергией. И сейчас я в нем нахожусь. Буквально несколько лет, как я начала потихоньку возвращаться.

— То есть сначала вы всецело отдались служению людям, а затем пять лет отдыхали, возвращали силы?

— Да, так и есть. Мне надо было аккумулировать энергию. И сейчас мое служение людям предстало в другом качестве. Я зашла в мир без страха, без неприятия, без ожиданий, без претензий к кому-либо. Сейчас не живу из ума, как раньше. Мое проживание строится из любви, из детского интереса к жизни, из радости. Мне хочется передавать свое состояние благости, которое чувствую внутри.

— В конце беседы хотел задать вам блиц-вопросы — о любимой музыке, книгах, фильмах, одежде, марках авто…

— Сейчас у меня нет предпочтений. Я все воспринимаю целостно. Сегодня у меня играет одна музыка, завтра будет другая. Раньше я фильмы смотрела, сейчас нет. Могу ходить пешком, сесть в общественный транспорт, ехать на машине. Все, что ни происходит ныне, — все хорошо. Я открыта миру, людям, открыта жизни. Чувствую ее сейчас, только недавно начала чувствовать. Жизнь во всех ее проявлениях — это класс! Прикол самой жизни — в ее разности, в ее многогранности.

— И все же: что дала вам золотая медаль?

— Олимпийская победа — это мой путь твердости веры и характера. Самое главное, что дал мне спорт, — это внутренний стержень, силу духа. Я всю жизнь искала бога, только искала его снаружи. А чтобы пройти внутрь себя, нужны смелость и честность перед собой. А дано это только сильным духом. Смотреть честно, поступать честно, быть смелым во всем. Это и дал мне спорт.

— А если рассматривать медаль как предмет?

— Я постоянно беру ее на встречи, потому что она — символ единства. Тогда, в 2004-м, она объединила белорусов. И я благодарна богу, что через мой труд, через мои ноги такое случилось. Это очень круто! На мероприятиях к медали постоянно тянутся руки. В основном детские. Мне до сих пор люди говорят теплые слова. Они рассказывают об одних и тех же эмоциях — очень сильных, с которыми многие живут до сих пор. Я трудилась, работала, но это был не мой выбор. Я просто… счастлива, что люди могут гордиться, радоваться, в том числе этой медали.

Александр КАНАНОВИЧ

ФОТО из архива «Прессбола», из открытых источников